«Я на опере впервые побывал, когда начал работать как артист»: интервью с солистом Самарского театра оперы и балета

25 октября — Международный день оперы. Оставить без внимания такой праздник мы не могли, поэтому герой нашего сегодняшнего интервью — солист Самарского академического театра оперы и балета им. Д. Д. Шостаковича Степан Волков. У Степана более 30 ролей, а за одну из них он совсем недавно получил награду «Лучшая мужская роль в опере» на всероссийском фестивале «Волжские театральные сезоны».

Мы пообщались с артистом и расспросили его о ролях, в том числе о партии в премьерной постановке «Нос», разузнали побольше о первых шагах оперного певца. А еще выяснили, пьют ли солисты оперы по утрам яичный желток, как часто нам показывают в фильмах. И можно ли им мороженое.

— Этот сезон начался в театре оперы и балета с премьеры оперы «Нос». Вы там исполняете партию цирюльника. Расскажите, какие были сложности в подготовке и как в целом готовились к роли? Перечитывали ли «Нос»? И требуется ли вообще солистам оперы, готовясь к роли, перечитывать произведения, по которым ставится спектакль?

— При подготовке к роли я всегда стараюсь обращаться к литературному первоисточнику. «Нос» я прочел впервые буквально за полчаса, но, признаться, ничего не понял (смеется). Думаю, далеко не каждому с первого раза удается уловить замысел Николая Васильевича Гоголя. Дмитрий Дмитриевич (Шостакович — прим. ред.) в этом отношении немного помог. Он по-своему раскрасил произведение, расставил акценты и подсветил те моменты, которые лично для меня оставались не совсем понятными. Например, благодаря музыке гораздо отчетливее проявилась сатирическая составляющая этой истории.

— Что-то от вас есть в вашем герое?

— Не могу сказать, что наделил героя какими-то собственными чертами характера. Скорее, как и во всем своем творчестве, я стараюсь нести знамя гуманизма — и в этой роли мне тоже было важно раскрыть прежде всего гуманную сторону личности героя.

— А вам самому нравится этот герой?

— Сложно сказать, что он мне нравится. Он неопрятный, несобранный, а я не допускаю подобных черт в собственной жизни. Есть в нем какая-то леность, неаккуратность, особенно в профессии. Мне это не близко.

— Я видела вас в этой роли, и показалось, что у героя много движений на сцене. Сложно ли на сцене одновременно и двигаться, и исполнять партию? И что вам самому ближе — более динамичные роли или более спокойные?

— Вы знаете, здесь речь уже о профессионализме режиссера. Именно он в первую очередь должен следить за тем, чтобы артисту было удобно исполнять свою партию. Ведь пение — психофизически очень сложный процесс, требующий определенных условий. И если постановщик это понимает, то все складывается удачно. В «Носе» надо отдать должное режиссеру: непосредственно во время пения у меня не так много движений.

Что касается сценического движения в целом, у меня нет определенных предпочтений — больше двигаться или меньше. Думаю, идеальный вариант — когда все гармонично сочетается. Бывает, что в процессе постановочных репетиций у исполнителей возникают лишние движения, но постепенно они сами собой «обтесываются».

— В театре вы задействованы почти в трех десятках постановок. Какие из этих партий для вас оказались самыми сложными? А какие удалось быстро освоить, и их можно назвать легкими?

— Начну, пожалуй, с конца. Легких партий точно не бывает. У каждой свои сложности, даже если на первый взгляд роль кажется совсем небольшой. Особенно остро я ощущал это в первые годы службы в театре. Тогда у меня были партии, в которых нужно было спеть буквально две-три фразы и уйти со сцены. И порой вовремя выйти, исполнить свой небольшой фрагмент и уйти гораздо сложнее, чем петь на протяжении всего спектакля. Ведь когда ты хорошо выучил большую партию, то уже живешь в ней, существуешь внутри этого произведения.

Если говорить о более масштабных партиях, то особенно сложным для меня оказался третий сезон в театре. За один год я выучил сразу три большие партии, причем все на итальянском языке. Вообще, должен сказать, что художественный руководитель Евгений Дмитриевич (Хохлов — прим. ред.) всегда очень точно подбирает для артистов новый репертуар, планирует вводы в спектакли. Все как-то немного «на вырост». Например, сейчас я готовлю партию Ренато для ввода в оперу «Бал-маскарад». А еще три года назад даже представить себе не мог, что буду над ней работать. Мне казалось, что технически я просто не смогу ее исполнить. Теперь же, в процессе подготовки, понимаю, что у меня уже есть для этого необходимые вокальные возможности.

— Как вообще проходит работа над ролью у солиста оперы? Вот вы узнаете, что эту роль будете исполнять — и что дальше? Репетиции?

— Я в театре уже девятый сезон, и за это время у меня выработалась собственная система подготовки к роли. Первым делом обращаюсь к первоисточникам. Стараюсь узнать об опере как можно больше: изучаю исторические материалы, выясняю, когда и при каких обстоятельствах композитор её написал, что послужило поводом для создания, была ли она заказной. Словом, погружаюсь в исторический контекст произведения.

Конечно, обязательно читаю литературную основу, если она доступна. Например, первоисточник оперы «Флория Тоска» можно спокойно найти на русском языке. Кстати, именно в этом тексте я обнаружил для себя немало ответов на вопросы, которые возникали при просмотре спектаклей.

После этого приступаю непосредственно к разбору музыкального материала. Если партия на иностранном языке, отдельно работаю над текстом: многократно проговариваю его, уделяя особое внимание правильному произношению. То есть самому пению предшествует довольно долгий подготовительный процесс.

И ещё один интересный и ценный момент в работе нашего театра: Евгений Дмитриевич даёт артистам возможность предложить собственную трактовку композиторского замысла. Разумеется, в рамках существующей постановки, если речь идёт о вводе в спектакль. И порой такая творческая свобода позволяет ещё глубже погрузиться в произведение.

— Что сложнее — войти в уже готовый спектакль или сделать со своими коллегами что-то новое с нуля?

— Это разный уровень сложности. При той системе подготовки, о которой я рассказывал, мне проще вводиться в уже готовый спектакль. В таком случае я хорошо понимаю, что делают на сцене другие артисты, какие задачи перед ними стоят и что требуется от меня самого. Поэтому влиться в существующую постановку мне легче. Хотя, конечно, порой ты можешь быть не согласен с какими-то решениями, но приходится под них подстраиваться.

Когда же готовишь новый спектакль вместе с коллегами, всё складывается иначе. Взаимоотношения между персонажами выстраиваются непосредственно в процессе постановочных репетиций, здесь и сейчас, при твоём участии. Грубо говоря, ты сам становишься одним из творцов спектакля.

— У вас есть какая-то любимая роль? Или, может быть, самая нелюбимая?

— Нелюбимых ролей нет. Считаю, что если тебе что-то не нравится в творчестве, значит, ты в искусстве не до конца понимаешь. Если какая-то роль не нравится, я, конечно же, не буду об этом говорить. Я в первую очередь разберусь, почему она мне не нравится. И, скорее всего, просто потому что что-то не складывается в моем понимании персонажа, дважды два не бьется, как говорят режиссеры.

А насчет любимых ролей. Я тоже, наверное, не смогу ответить сходу. Отвечу так: любимая роль — это та, над которой в данный момент идет работа. Полностью согласен с этой известной фразой.

— Вам больше по душе комедийные роли или более драматические?

— Мне очень нравится и то и другое. Невероятно, но факт, как говорится, но комедийные роли намного сложнее. Вероятно, тем, что в них есть те же драматические задачи, которые стоят перед артистом, но они должны быть более выпукло показаны, гиперболизированы.

— Есть ли партии, которые вы давно хотели исполнить, может быть, даже с детства? И вот здесь, в Самаре, вы сыграли эту роль и закрыли гештальт?

— Таких партий нет. Потому что я не мечтал стать оперным певцом с детства. Я и на опере впервые побывал, когда начал работать как артист. Но все сложилось, я поддался течению — и оно меня привело сюда. Сначала я учился в колледже, потом работал на заводе, потом уехал учиться пению, потому что мне это нравилось. Потом я работал в Пензе в филармонии, но хотел попасть в театр. Когда-то хотел быть драматическим артистом. А мама хотела, чтобы я пел. И вот теперь все это сложилось (смеется).

— А кого бы хотели сыграть?

— Я бы хотел исполнить Бориса Годунова когда-нибудь, когда созрею и голосом, и умом (улыбается).

— Расскажите о первой роли в театре оперы и балета в Самаре. Что запомнилось? Вы волновались?

— Это я с удовольствием расскажу (смеется). Меня взяли тогда в труппу с небольшой натяжкой, был такой небольшой аванс от руководства. Я приехал в августе, а в начале сентября в афише стоял «Борис Годунов». И я за две недели выучил партию Пристава.

— Это была новая постановка или у вас был ввод?

— Это был ввод в спектакль. Ответственный концертмейстер спектакля Нина Робак сразу предупредила меня обо всех сложностях партии, о том, как непросто вступить в самом начале. И я очень волновался! Постарался запомнить внутренним слухом первую ноту партии, чтобы вступить, даже если не услышу оркестр. Все время просыпался по ночам и проверял, правильно ли ее помню и смогу ли услышать.

И вот оркестровая репетиция, а я никак не могу вступить вовремя. Три раза пришлось останавливать оркестр. Вы понимаете, я только пришёл в театр, первая роль — и из-за меня трижды прерывается музыка!

Вообще, когда приходишь в театр, думаешь: 700 человек работают в этом здании ради того, чтобы ты вовремя вышел на сцену и красиво спел. Я каждый день подходил к театру и просто не мог поверить, что теперь здесь работаю. Эти ощущения, надо отметить, до сих пор часто испытываю.

Но вернемся к той репетиции. Мне было настолько страшно и волнительно из-за того, что я не мог вовремя вступить, что я еще сильнее зажимался. Евгений Дмитриевич тогда мне очень помог — какой-то фразой или шуткой сумел меня расслабить. И дальше все пошло гораздо проще.

— Давайте немного поговорим про итальянский язык. На фестивале «Волжские театральные сезоны» вы исполняли роль Джанни Скикки в «Триптихе» Джакомо Пуччини (и получили за нее награду). А расскажите вообще про пение на иностранном языке. Вы учите конкретные фразы, которые нужно петь? Или сначала в целом знакомитесь с языком, смотрите, может быть, какие-то фильмы на итальянском, слушаете песни, книги читаете?

— Как я уже говорил, иностранный язык (у меня есть партии и на итальянском, и на немецком, и на французском) нужно в первую очередь, конечно, переводить. Перевод итальянского — достаточно интересная история. Есть подстрочные переводы в интернете — казалось, можно их взять и все, вот тебе перевод. Но я более дотошно этим занимаюсь, перевожу каждое слово сам, и таким образом у меня и грамматические структуры выстраиваются в голове, и понимание, что хотел заложить композитор в конкретном слове, на конкретные ноты.

А литературный перевод или просто подстрочный часто меняет слова местами, и получается, что слова не соответствуют каким-то моментам. Например, на верхней ноте должно прозвучать конкретное слово. Ведь композитор не случайно задумал, чтобы именно оно приходилось на эту музыкальную фразу. А в литературном переводе оно может оказаться совсем в другой части предложения.

Ну и правильность произношения, конечно, играет большую роль. Это очень важно.

— Над произношением как работаете?

— Сейчас оно идёт уже по накатанной. А если ты точно не можешь сказать, как произносится слово, ты обращаешься к переводчику в интернете или же слушаешь авторитетные записи, например итальянцев, которые исполняют эти же партии. Кстати, певческий итальянский язык отличается от разговорного. Это тоже нужно учитывать.

— На каком языке вы хотели бы еще спеть?

— Как бы банально это ни звучало, я бы хотел освоить английский язык. Причём не только разговорный, но и певческий — думаю, это было бы очень полезно. Мне кажется, в английском есть какая-то особая магия. До сих пор завораживает Фрэнк Синатра. То, как он владеет языком, — это же что-то невероятное! Как красиво у него звучит английская речь! Мне бы хотелось научиться так же свободно и выразительно владеть этим языком.

— Репетируете вы только в театре или и дома тоже?

— Дома стараюсь не репетировать, разделяю работу и личную жизнь. Исключения бывают только в случае срочных вводов в спектакль или когда нужно что-то быстро вспомнить. Иногда могу в машине что-нибудь «помычать».

— Ваш голос — это ваш рабочий инструмент. А есть ли какие-то временные ограничения — сколько часов в день может репетировать солист оперы?

— Есть, конечно. Согласно этим правилам, можно петь три-четыре часа в день с 15-минутными перерывами. Но вообще всё зависит от материала. Если он не слишком сложный, то теоретически можно петь и дольше без остановки. Самое главное — следить за своим состоянием, за работой голосового аппарата и внимательно прислушиваться к собственному организму.

— Есть ли какие-то ограничения для того, чтобы не сорвать голосовые связки, не простудить горло? Может быть, вы не пьете минеральную воду, не едите мороженое?

— Здесь все индивидуально. Я, например, спокойно ем мороженое, и это никак не влияет на мой голос. При этом знаю людей, которые после холодного не могут петь несколько дней. Для меня каких-то серьезных ограничений нет. Единственное — перед пением лучше не пить кофе и крепкий чай: они сушат слизистую, из-за чего может возникнуть дискомфорт.

— В фильмах часто показывают, что оперные певцы или утром, или перед тем, как выйти на сцену, пьют желток яйца. Действительно, все певцы так делают? Помогает ли это горлу?

— Я не знаю, я так не делаю (смеется). Может быть, это и помогает, но ни разу от коллег про такой метод не слышал. Это скорее какие-то стереотипы.

— Ваша супруга (Екатерина Мамедова — помощник художественного руководителя в театре оперы и балета — примечание редакции) тоже работает в театре и знает все тонкости вашей профессии. Обсуждаете ли дома подготовку к ролям или, как вы сказали, разделяете работу и дом?

— Мы стараемся разделять работу и дом, но людям нашей профессии это очень сложно дается, потому что вся жизнь по большому счету в театре, и все мысли там почти круглосуточно. Бывает, обсуждаем подготовку к роли или работу над ошибками. Супруга может и покритиковать, и поддержать в нужный момент. Она чувствует, когда надо сделать первое, а когда второе (смеется) — и я безмерно ей за это благодарен.

— Знаю, у вас есть маленький ребёнок (сыну Степана Волкова и Екатерины Мамедовой 1 год и 5 месяцев — примечание редакции). Вы уже познакомили его со своими партиями? Например, из «Репки» что-нибудь исполняли?

— Из моего репертуара мы пока ничего не поем (смеется). Мы с Екатериной решили, что хотим дать ребенку возможность выбора, чтобы он узнал и другие стороны жизни, а не с раннего детства связывал свое будущее исключительно с театром. Ведь так нередко бывает с детьми артистов, которых родители часто приводят к себе на работу. Конечно, мир театра очень ярок и привлекателен. Но всегда есть и обратная сторона медали…

— А в какой роли вы бы хотели, чтобы ребенок увидел вас впервые на сцене?

— Это хороший вопрос. Надо подумать… Наверное, в партии Князя Игоря… Но вероятнее всего, он увидит меня на сцене раньше и, возможно, в спектакле для детей (улыбается).

P.S. Мы поздравляем Степана Волкова и его коллег с профессиональным праздником и желаем им дальнейших творческих успехов!