Театр драмы сыграл премьеру «Дон Жуана»

Самарский театр драмы выпустил премьеру по мотивам «Дон Жуана» Мольера. Сомнительная на первый взгляд идея с переносом в Драму спектакля, поставленного в другом театре другим режиссером, неожиданно воплотилась в одну из лучших за последние годы премьер на этой сцене. Самарский театр драмы выпустил премьеру по мотивам «Дон Жуана» Мольера. Сомнительная на первый взгляд идея с переносом в Драму спектакля, поставленного в другом театре другим режиссером, неожиданно воплотилась в одну из лучших за последние годы премьер на этой сцене. Трагикомедию «Дон Жуан» по мотивам пьесы Мольера должен был ставить болгарский режиссер Александр Морфов, автор оригинальной версии известного сюжета. Его спектакль вышел в 2004-м в Театре им. Комиссаржевской в Петербурге и шел с большим успехом, номинировался на «Золотую Маску». В нашей Драме захотели повторить эту постановку. Однако из-за технических трудностей Морфов приехал только на выпуск, переносил спектакль на сцену Драмы худрук Вячеслав Гвоздков. Именно переносил, ничего не добавляя от себя - если судить по фотографиям и критике, буквально повторены мизансцены. Сама ситуация – когда один режиссер ставит в своем театре авторский спектакль другого режиссера – выглядела странной и не предвещала ничего хорошего. Удивительно, но, видимо, столько энергии в оригинальной петербургской постановке, что даже в этих условиях в Драме вдруг родился умный, живой спектакль, в котором ведущий молодой актер труппы Денис Евневич сыграл, пожалуй, самую серьезную свою роль за все время работы в Самаре. Морфов ставит по тексту Мольера современную трагикомедию. От классицизма почти ничего не остается, от Мольера сюжетная канва, текст переложен на наш язык, но переложен, за исключением нескольких мест, тонко и со вкусом – так, что герои просто разговаривают, как люди, а не «как в театре». Действие разворачивается в абстрактное время в абстрактном мире, где зонты и мобильные телефоны соседствуют с пышными камзолами и платьями. Декорация Александра Орлова тоже какая-то неопределенно-деревянная, примечательная, прежде всего, огромными стульями на высоченных ножках – видимо, сразу сделанными под статую Командора. Командор у Морфова, кстати, – отец Донны Анны, вероломно убитый Дон Жуаном из пистолета в первой сцене. Это, впрочем, не самый удачный из сценических трюков, на которые в целом Морфов мастер. Спектакль при всей инфернальной атмосфере дышит яркой театральностью (иногда на грани фола), в которую наша труппа погружается с видимой радостью и азартом. Действие, нужно отдать должное режиссерской партитуре Морфова, не останавливается ни на минуту, все чем-то заняты, никто не читает монологов «в простоте». Изобретательно придумана сцена утреннего туалета Дон Жуана – герой спит прямо в ванне, с утра ни слова членораздельного не произносит, Сганарелю (Владимир Сапрыкин, удачно сыгравший слугу со своим мнением по всем вопросам) приходится понимать его по отдельным звукам и ставить на ноги, как огромную тряпичную куклу. Или очень смешная сцена, в которой деревенский парень дарит своей невесте видавший виды полиэтиленовый пакет (та приспосабливает его на голову). Или как придумана гробница Командора – статуи там «с секретиком», каждая исполняет свое движение, если задеть (судя по всему, в этом мире вокруг Дон Жуана вообще нескучно, не он один такой). В этой порой просто фарсовой обстановке Денису Евневичу удается весь спектакль сохранить живые интонации сегодняшнего человека и при этом объем Дон Жуана, с этим сочетанием в нем эпикурейства и обаяния порока с постепенно настигающей душевной пустотой и одиночеством. В какой-то момент – в начале второго акта – Морфов пугает нас мнимым обращением Дон Жуана в религию, спектакль начинает тут же буксовать и фальшивить по всем статьям, от жирно выписанного образа священника с мобильником (Владимир Сухов) до становящегося менее убедительным, чем в первом акте, старика-отца в исполнении Олега Белова. Но нет, это была всего лишь попытка… Хотя с этой попыткой меняется весь второй акт, уже пустой, черный, трагический. В петербургских интервью Морфов говорит, что ставит спектакль про себя. Про одиночество творца и про выбор. Гвоздков рассказывал, что его волнует цинизм молодежи. В премьере перевешивает все-таки Морфов. Спектакль не о разврате и вседозволенности, а о том, как мучительно трудно выстраивать сегодня отношения с тем, что за пределами видимого мира. Дон Жуан так нервно реагирует, когда Сганарель обещает ему небесную кару, и недоуменно ужасается, как можно не верить в Бога, что понятно – нет, верить не верит, но сомневается, и это сомнение для него страшнее уверенного неверия. «А если небо хочет мне что-то сказать, пускай выражается яснее», - бросает как-то Дон Жуан. Ему бы и легче было, только вот небо все обходится намеками. И даже в финале никакой ясности не наступит. «Дважды два - четыре», будет кричать Дон Жуан под сыплющимся на него сверху золотистым песком. Можно ли считать это небесной карой?.. «Дон Жуана» в Самарской драме нельзя считать ни прорывом, ни шедевром, где-то что-то недоделано, где-то затянуто, где-то изменяет вкус, но в целом за последние годы это один из самых цельных и внятных спектаклей на этой сцене.