Петербурженка вышла на пикет в Грозном с вопросом о пропавшей подруге

Петербурженка Лена Патяева 20 марта вышла на одиночный пикет в Грозном с плакатом «Где Седа?» Ее подруга 26-летняя Седа Сулейманова сбежала от родственников в Петербург, но в августе 2023 года ее выдали чеченским силовикам, обвинив в краже украшений. Через неделю уполномоченный по правам человека в Чечне опубликовал фото с девушкой: на ее шее было видно темное пятно, после этого она перестала выходить на связь с друзьями. «Фонтанка» поговорила с подругой Седы, которая больше года пытается найти девушку, о пикете в Грозном и о том, как похищение подруги изменило ее жизнь. — Как ты решилась поехать в Грозный и встать там с пикетом? — Решение поехать я приняла в ночь с 31 декабря на 1 января, я отмечала Новый год, была счастлива и решительна. Мысль о том, что надо съездить в Чечню с пикетом, до этого уже приходила мне в голову, но я думала, что не справлюсь, что это безумие. Но с каждым прожитым месяцем я приходила к тому, что ничего другое не работает, не вызывает какого-то эффекта и шума в СМИ и уж тем более реакции следствия — они отвечают отписками. Я видела, что я достигла потолка, что мои акции в Питере никакого эффекта не дают. Два с половиной месяца я жила с этой мыслью, готовилась к поездке, это были довольно сложные для меня месяцы, потому что одно дело — ты принимаешь решение, другое дело — осознаешь его и продумываешь то, как это сделать. — Как ты готовилась? — Я изначально планировала пикет к 25 марта, в этот день год назад Следственный комитет Чеченской Республики возбудил уголовное дело, и за год ничего не произошло. Но адвокат не мог поехать в этот день, и дату я поменяла. Самое сложное было пройти через этап принятия того, какие могут быть последствия. Правозащитники очень сильно давили: настаивали, что не надо этого делать, это очень опасно, это очень плохо кончится, ты только всем хуже сделаешь. Мне и самой страшно, а меня еще и прямым текстом запугивают. Сложно было найти адвоката, который согласится поехать и помогать мне в такой ситуации. Если бы всё пошло по плохому сценарию, действительно, он был бы единственной моей надеждой на хоть какую-то помощь и поддержку. — То есть у тебя был план и разные сценарии? — Да, я продумывала детали, чтобы это была не самоубийственная акция, чтобы у меня был шанс оттуда вернуться целой и невредимой, не сесть, например, за подкинутые наркотики. Самый главный мой козырь — фактор неожиданности, потому что, естественно, никто не ждал такого безумного поступка. Я заранее написала текст и сняла видео в аэропорту, договорилась с журналистами, которые меня снимут, чтобы я не селфи рассылала. У меня был расчет, что, когда меня задержат, уже будет какой-то медийный шум. Я следила за тем, как всё происходит в Чечне, и у меня сложилось некоторое представление о закономерностях. Во-первых, конфликты с нечеченцами стараются минимизировать. Один из немногих нечеченцев, насилие к которому не скрывали, — это Никита Журавель, который сжег Коран. А по отношению к остальным они как-то старались либо вообще не проявлять насилия, чтобы не вызывать скандалов, либо, как в случае с Милашиной, делать это не под камерами: избили какие-то неизвестные люди, которых больше будто бы никто и не видел. Поэтому я понимала, что если я буду в центре внимания, если я буду под камерами и при этом никак чеченский народ не обижаю, а просто требую расследовать дело моей исчезнувшей подруги (вероятно, убитой), то я буду в выигрышном положении. Медийно будет невыгодно поступать по отношению ко мне как-то жестоко. И мой расчет в итоге оправдался. Хотя, конечно, был лютый страх, что всё может пойти и не по моему плану. — Как в итоге развивались события? — Перед тем как меня задержали, к месту пикета подъехала машина без каких-либо полицейских, опознавательных знаков. Человек за рулем был без формы, удостоверения не показывал. Он опустил стекло, подозвал меня и спросил, кто такая Седа. Я ответила, что это моя подруга. Он говорит: «Ну всё ясно, поехали в отдел разбираться». Я говорю, что никуда не поеду с незнакомым человеком, отхожу сразу на два шага назад. Он продолжает мне что-то директивно из машины говорить, но я его игнорирую. Я действительно тогда его воспринимала как незнакомого мне мужчину из Чечни.Он уехал, и минут через 15 одновременно приезжает сразу четыре или пять машин полиции. Выглядело это красиво: у памятника погибшим журналистам нельзя останавливаться, а тут сразу несколько машин рядом оттормаживают. В одной из них был этот мужчина, уже в форме. Все выходят, направляются ко мне, спрашивают, что я тут делаю. Я объясняю. И после они спрашивают: «А ваше мероприятие, оно вообще санкционировано?» Я перед тем, как приехать, изучила законы. Да, в Петербурге всё еще коронавирус и мероприятия запрещены. Но в Грозном — нет, там действует закон Российской Федерации, по которому пикеты не требуют согласования. Я говорю, что это одиночный пикет, он не запрещен. Они отвечают: «Нет, запрещен законом Чеченской Республики». Но ведь Чечня — это часть России! В отделе они уже переиграли это, начальник полицейского участка мне сказал: «Ой, мы вас просто приняли за попрошайку». Вот так получается: на четырех машинах приехали за попрошайкой с плакатом «Где Седа?» Позже в чеченских СМИ сообщили, что меня пригласили на беседу. Вот такое приглашение — без возможности отказаться, с изъятием телефона и паспорта, с обыском. — О деле Седы там знали? Вы его обсуждали в рамках «беседы»? — В отделе о нем знали, да. Полицейский начальник мне говорил, что Следственный комитет работает, они сами из другого ведомства, но точно знают, что в СК работают, и раз уж дело заведено, то им занимаются. Потом мне сказали, что, может, Седа уже сбежала с афроамериканцем каким-нибудь и счастливо живет с ним, может, она не хочет, чтобы ее искали. Сказали, что раз ее семья не ищет, то вы тем более в это не лезьте. Много всякого мне говорили, но ничего содержательно полезного, не сказали. И потом, да, отпустили. Перед этим приехали местные журналисты, которые спрашивали, были ли нарушены мои права. А я еще в отделе сидела и не могла оттуда уйти, поэтому я просто ответила, что, по крайней мере, мне вернули вещи. — А во время пикета кто-то про Седу спрашивал? — Там не очень проходное место, поэтому никто. Была группа пожилых мужчин, они что-то мне сказали на чеченском, и я в тот момент была настолько испугана, что мне не хватило смелости им что-то в ответ по-русски сказать. Я подумала, что они приняли меня за чеченку из-за того, что на плакате у меня был вопрос написан и по-чеченски. По интонациям и по выражению лиц мне показалось, что это было что-то одобрительное. С противоположной стороны сквера и с соседних улиц на меня смотрели и кто-то даже фоткал, но подходить не решались. Несколько машин останавливались, опускали стекла и читали, что написано на плакате. — Что ты ожидаешь сейчас от Следственного комитета? Чем должна закончиться эта история? — Либо они показывают Седу живой, и дальше я уже думаю, как ей помочь, как с ней связаться и так далее. Если она убита и им некого показывать, то второй сценарий, который бы меня устроил: люди, убившие ее и причастные к убийству, сядут в тюрьму. Никакой другой исход я не принимаю. Поэтому я не собираюсь сдаваться. Я думаю, что они не хотят доводить дело до логического конца, ждут, когда все о нем забудут и можно будет следственные действия официально прекратить. Их стратегия мне понятна, моя стратегия — это как раз не давать людям забыть и продолжать говорить об этом в медиа. А шум в СМИ чеченские власти как раз очень не любят. И я надеюсь, что в какой-то момент фактор неприятности этого медийного шума сработает. — Ты больше года уже занимаешься поисками Седы. Что за это время в твоей жизни поменялось? — Ее похитили в августе 2023 года. Но я активно подключилась позже, до этого делом занимались правозащитники, и мое участие не требовалось. Первый раз я дала интервью СМИ в феврале 2024 года. Я в это включилась, когда поняла, что ничего не работает и надо уже брать какую-то ответственность на себя. Я когда-то в юности, скажем так, была политически активна, у меня были убеждения, взгляды, я пыталась участвовать в волонтерских проектах. Но потом у меня произошло жесткое разочарование, и я на долгие годы как-то совершенно полностью изолировалась от какой-либо политики. Я жила обычной жизнью, ни во что не лезла, не смотрела новости, у меня были свои интересы. Из меня сделали активистку в тот момент, когда пришли в квартиру моей подруги и в один момент разрушили ее жизнь. Это не просто знакомая, это действительно моя подруга, близкий человек, я не смогла дальше продолжать жить своей жизнью. Мне пришлось пересмотреть всё, отказаться от этого изоляционистского принципа, что я ни во что не лезу, что мне по фигу, что вокруг происходит. Мне пришлось подписаться на телеграм-каналы и снова начать читать СМИ, вникать в современную Россию — до этого я не следила за нашей реальностью. Я научилась общаться с журналистами, хотя сначала для меня это был ужасный страх. Первый раз, еще до февраля 2024-го, мне предложили принять участие в подкасте: нужно было голосовые записать, обещали, что это будет анонимно. Но я думала: как это может быть анонимно, если там мой голос? Меня вычислят и убьют. А это был несчастный подкастик, который два с половиной человека послушали. В этом плане я прошла очень большой путь от человека, который боится свой голос в подкасте засветить, до того, кто приехал в Грозный с плакатом стоять, понимая все риски. Каждый раз было страшно, но потом ничего не происходило, и я решалась на следующий шаг. Я до сих пор жива, максимум, что за это время было, — двое суток в полиции. Не могу сказать, что это что-то ужасное по сравнению с тем, что случилось с Седой. — Как-то этот путь сказался на работе, на близких? — С прежней работы я ушла. Я работала на стройке, занималась ремонтом, это тяжелый и выматывающий труд. Из-за того, что мои приоритеты поменялись, я стала искать менее тяжелую физически работу, которая не отнимала бы столько моральных сил. Сейчас я работаю удаленно в сфере, связанной с медиа. Больше всего это, конечно, сказалось на близких. Друзья меня безоговорочно поддерживают. Родителей я готовила к тому, что будет происходить, разговаривала с ними. Они пытались меня отговаривать, но потом поняли, что это бессмысленно. Им за меня страшно, и для меня это самый большой тормоз, ведь ответственность я несу не только за себя, но и за них.