«При Сталине меня бы расстреляли»: художник Вася Ложкин в Самаре — честный разговор про гедонизм, шовинизм и котиков

Есть расхожее мнение, что «котики правят интернетом». Известный художник Вася Ложкин, как никто другой, знает, что это так и есть. Во время презентации своей новой картины, посвященной Самаре, дизайнер и музыкант ответил на вопросы журналиста 63.RU и погрузился в размышления о творчестве, настойках и котиках.

— Ваша новая картина посвящена нашему городу и называется «Летим в Самару». Расскажите ее историю, чем вы вдохновлялись?

— Я какое-то время назад делал календарь для завода «Элимер». У них в разных городах есть отделения, филиалы. В том числе и в Самаре. Я тогда смотрел, мне очень понравилась эта скульптура (монумент Славы. — Прим. ред.). Она напоминает московского «Терминатора» (памятник Гагарину. — Прим. ред.). А у вас, как вы сами сказали, это «Паниковский». Думаю, их делал один и тот же скульптор. Они сделаны в каком-то одном монументальном стиле. Памятник Гагарину в Москве стоит на очень высоком столбе, такой железный, ух! И здесь вот тоже такой, очень красивый, мне понравился. Стоит такой железный мужик и держит какую-то железяку.

Вообще, в каждом городе, где есть такое заведение («Бармузей Васи Ложкина». — Прим. ред.), появляется такое полотно — в Рыбинске, Воронеже. В Перми только нет. Это типа маркетинг. А что это должно быть? Или вы думаете, что я такой, типа, поймал вдохновение: «Самару нарисую!» Серьезно? Я в Ярославле живу. И я его даже не нарисую. Я вообще не интересуюсь внешним миром. Всё, что я рисую, — это внутренний мир.

— А сколько времени ушло на создание полотна?

— Картины я рисую примерно за день. Я человек неусидчивый, не могу делать что-то долго. Поэтому все мое творчество, оно достаточно примитивное. Если картину долго рисовать, то она тебе надоедает. Ты ее откладываешь, и потом… Лучше сразу и крупными мазками. Так даже лучше получается, на мой взгляд.

— Сейчас вы в Самару приехали на день как гость. Поделитесь своими мыслями, что вам здесь нравится или не нравится?

— Это не очень хороший вопрос. Я ж не могу сказать, что мне тут не нравится. Вы же напишете у себя в газете или блоге. Какой-нибудь житель Самары прочитает и скажет: «А чё это он?»

Я в Новосибирске сказал, что там пыльно. Ну реально там был ветер, и мне в глаза насыпалось. А это там крайне болезненная история. Я этого не знал, а они меня в оппозиционеры записали.

— И все-таки, может быть, есть что сказать про Самару?

— А что сказать? Смотрите, я живу в Ярославле. Там есть дома. В Самаре тоже они есть. В Ярославле есть Волга, и в Самаре есть Волга. В общем, это не Амстердам. Город как город. Все города Средней России похожи в той или иной степени. Здесь такой памятник, там — сякой. Здесь такая река, здесь — сякая. В целом все одинаково.

Ладно, окей. То, что я скажу, вам не понравится. В каждом населенном пункте живут люди, наделенные таким местечковым шовинизмом. «У нас самая вкусная кулебяка! Вы такой не пробовали нигде, только у нас». Или: «У нас в городе самые красивые женщины и мужественные мужчины».

Куда бы ни приехали, везде такое говорят. Так что Самара отличается от других тем, что она Самара. А есть Саратов, он совсем другой.

— Самару и Саратов часто путают…

— Не, я не путаю. Я знаю, чем Ирак от Ирана отличается, чем Омск от Томска.

— Вы, когда рисовали, были больше кем — художником или маркетологом?

— Я не знаю. Не знаю, как ответить на этот вопрос. Но могу сказать, что эта картина не продается. Она сделана исключительно для «Бармузея».

— Кроме всех этих полотен, вы еще рисуете для театра. Есть ли разница?

— Ой, это вообще другое. Как называется театральная живопись?

— Сценография.

— Да, точно, она. И она не имеет отношения к рисованию вообще. Это, скорее, такой пространственный, архитектурный, что ли, дизайн-интерьер. Нужны другие принципы. Объяснять долго.

Смотрите, в спектакле, в его декорациях, должна быть какая-то метафора. Это называется художественный образ спектакля. Надо найти эту метафору, выразить ее с помощью каких-нибудь средств. Но и она не должна быть слишком яркой и не должна «перекрывать артистов». Они на сцене главные, а все остальное должно помогать и трансформироваться. Это совсем другой вид деятельности. Это то же самое, что сравнить шахматы и хоккей. И то, и то спорт как бы, да? Но разные виды.

— Но вы и сами на сцену выходите. Вы создаете впечатление интроверта, а там надо быть активным и взаимодействовать со зрителем.

— Одно другому не мешает. Я по сцене прыгаю 30 лет примерно. И мне всегда нравилось появляться на сцене. Это мое любимое занятие. Но могу сказать, что я не очень преуспел в этом. И в музыке тоже.

Да я и не могу назвать себя прям интровертом. Скорее, социофобом. Мне прямо тяжело позвонить по телефону, договориться с кем-то.

Мой самый любимый спектакль — «Тайны общества анонимных алкоголиков». Есть еще виниловая пластинка одноименная. Есть спектакли «Меломан», «Космонавт по объявлению», «Синий пуп», «Женитьба 2.0». Последний — это по Гоголю. Только у него просто «Женитьба», а у нас — действие в далеком будущем. И там музыка электронная в основном.

— Вы еще же книгу фантастическую пишете. Как продвигается работа над ней?

— Потихоньку. Не очень быстро все происходит. Времени не хватает. Все время что-то приходится делать. Много бытовухи, надо решать много житейских проблем. Для этого нужно время, спокойствие. А его нет. Надо куда-то ехать, надо что-то рисовать, причем то, что нужно было еще вчера. В итоге, пока в поезде ехал, взял с собой планшет с клавиатурой.

О чем она будет? О смерти, конечно. Всё, что я сочиняю, или о смерти, или о посмертии.

— Задам, думаю, банальнейший вопрос, но он интересует. Как появился ваш псевдоним — Вася Ложкин?

— Это не совсем псевдоним. Во времена, когда еще не было соцсетей, были форумы. Это еще до появления ЖЖ. И вот был у нас городской форум, где люди переписывались, обсуждали и решали проблемы. И у всех были ники с аватарками. У меня был «Вася Ложкин». Он потом «переехал» со мной в ЖЖ, затем — в остальные соцсети. И как-то прилипло, вроде даже прикольно стало. Я еще тогда даже художником не был.

Я когда-то в районной газете работал. И у нас было вроде 16 полос. И приходилось несколько статей и заметок писать одному человеку. А было правило: нельзя, чтобы на соседних страницах были твои материалы. Вот и придумывали разные псевдонимы, в том числе и «Вася Ложкин».

— За время беседы возникло ощущение, что ваши персонажи чем-то похожи на вас. Сколько «вас» в ваших картинах?

— 100%. Есть у меня товарищ, Коля Копейкин, художник из Санкт-Петербурга, или Александр Вилкин… Его гуглить не надо. Вам не понравится, стошнит. Ну или посмотрите на свой страх и риск. Я предупреждал.

Так вот, смотришь на картинки Копейкина, и там вот рожи, которые с него срисованы. Сейчас уже нет, руку набил. А вообще, у мультипликаторов, когда они рисуют зайчиков, например, есть такой прием — стоять перед зеркалом и рожи корчить, чтобы эмоции изобразить. Все с себя рисуют.

— Мы все привыкли, что Вася Ложкин — это котики или какие-то хмурые люди. Это узнаваемо, ваш стиль. А вы еще что-то рисуете?

— Да, но этого здесь нет. Люблю квадратики, кружочки рисовать. Типа абстракционизм. Но они никому не нравятся. Я их в мастерской оставляю.

— Как вы понимаете, что «зашло» зрителю, а что нет?

— Я не знаю. Ну людям нравится то, что я делаю. Я приношу людям радость. Считаю, что это полезно. Вообще, когда рисуешь картину, ты не можешь угадать, станет она хитом или не станет. Рецепта нет. Я не рисую с мыслями: «Ах, блин, какой я молодец!» Нарисовал, выложил — никому не понравилась. Или наоборот.

Есть у меня картина «Родина слышит». Я ее нарисовал быстро, когда из мастерской уходил. Подумал: «Нарисую я что-нибудь эдакое». Она маленькая, быстренько чик-чик, за полчаса-час сделал. И она прям вообще.

Вообще, обратная связь с аудиторией присутствует. Комментарии, сообщения. Я же ого-го сколько лет этим занимаюсь.

— Ваша фишка не только в картинах, но и в лозунгах на них. Они запоминаются вместе — рисунок и текст.

— Вообще, то, что я рисую, не картина в академическом понимании. У меня, скорее, смесь плаката и лубка. Есть же лубки — картинки с ярмарки, какая-то забавная сцена и надпись. Вот у меня такие картинки для ярмарки.

Здесь, в «Бармузее», висят принты. И это маркетинг. Это классно. Я ж не первый раз в Самаре, и есть какое-то такое ощущение.

— Здесь, в Самаре, есть вайб волжского гедонизма. Чувствуется ли характер городов внутри ваших заведений?

— В России очень много «третьих» столиц. Есть Москва — это первая, Питер — вторая. А есть третьи: Казань, Самара, Екатеринбург, Нижний Новгород.

А что значит ваш «гедонизм»? Вот в итальянском языке есть слово, обозначающее «жизнь без спешки». Когда я переехал из Московской области в Ярославль, мне первое время казалось, что там все ужас какое медленное. Как будто это они не хотят работать, а на москвичей говорят, что они зажрались и там денег куры не клюют.

Я не мог найти сантехника или грузчика: «Я не буду, не хочу». Как так, блин? Ты сам жалуешься, что у тебя нет денег? Я тебе в два раза больше заплачу, только сделай! Мне эта расслабленность казалась странной.

— Мы сейчас сидим и беседуем в вашем «Бармузее». И ваше имя на нем — это просто бренд или вы погружены в его работу?

— Не скажу, чтоб сильно погружен. Когда начиналась вся эта история, я вообще к этому скептически отнесся сначала. Помню, в Ярославле мы собрались, нам сделали чебуреки, мы попробовали. Я только один раз нырнул в оформление. В остальном же я за внешний вид.

Я ничего не знаю про бары. Я часто в Ярославле в заведении бываю, но просто потому, что оно в центре находится. И я там иногда бываю, захожу съесть чего-нибудь. Там, на мой взгляд, нормально. Не высокая кухня, конечно. Всем не угодить, и есть жалобы. Но их решает другой человек.

В принципе, перекусить можно. Мой партнер по бизнесу следит за тем, чтобы было все примерно одинаково во всех местах. Но и немного подчеркнуть местный колорит. Не знаю, как в Самаре, но, например, на Дальнем Востоке в меню морепродукты. В Башкирии и Татарстане — судак. Ну и местные настойки на травах. А в Рыбинске есть чебуреки с рыбой.

Еще что могу сказать по поводу вовлеченности. В Москве «Бармузей» находится в старинном помещении. Оно другого типа, не такое, как здесь. И мы не хотели переделывать под то, как заведение выглядит в Рыбинске или Ярославле.

Мы сейчас делаем календарь с картинками из разных городов. Там есть такая фраза — «Мы настаиваем на путешествии по России». Типа настойки и предлагаем попутешествовать. Вообще, настойки — это модная тема. Но я ни разу не пробовал.

— Современное искусство говорит, что оно должно продаваться. А насколько Вася Ложкин востребован в Самаре?

— Ну на картинах вот ценники висят. Это бренд, сувенир. Там вот, в углу, какая-то мелочевка продается. Зря, что ли?

Но вообще, я далек от современного искусства, от выставок. Я там как-то пару раз бывал, мелькал, но стараюсь держаться подальше. Оно где-то там. Это какой-то странный мир. Современное искусство для меня — это как китайский язык. Его нужно изучать. Неподготовленный зритель без контекста не поймет. Он видит условный лом, вбитый в стену. И полотно текста к нему. То есть там текст важнее.

У меня иначе. Я делаю так, чтобы картинки мог оценить человек, не погруженный в искусствоведческие дела. Простой принцип: «Нравится — не нравится». Специальная подготовка не нужна. Я народный художник.

Мои картины понятны русскоязычным зрителям. Но, как оказалось, не только. Например, на выставке в Ярославле подошла делегация итальянцев. Мы стараемся им объяснить на английском, и один из гостей сказал, что все понимает, все считывает.

Надо еще понимать, что некоторые фразы пришли из детства или подросткового возраста. Это сленг, что-то местное, поговорки какие-то. Например, когда я был маленький, меня папа часто брал в бар «Шалман». Там были столики, и посетители брали пиво и наливали туда портвейн. Такой вот советский алкоголизм.

Сейчас молодежь совсем другая. Она не курит даже. У меня сын не курит, например. Пришел из школы недавно и говорит: «Я зашел в туалет, а там парень с вейпом. Он мне предложил. Я отказался».

— Еще такой вопрос про интерьер. Картин здесь много, а пространство стен ограничено. Будет ли экспозиция меняться?

— Мы не прямо каждый месяц ее меняем. Просто продали картины, допечатали тираж. Плюс у нас есть передвижная выставка, и при открытии каждого музея мы выставляем работы. Так было и в Самаре. Сейчас они в Москве, а потом поедут в Иваново. Вообще, работы по всей стране катаются. И нет, я не выбираю, что должно висеть в каждом конкретном городе. Только «городские» работы типа «Слава Богу, мы в Самаре» и «Летим в Самару» у вас, например.

— Самарский «Бармузей» находится на Ленинградской. Рядом с ним — дворик с другими заведениями. И на фасаде одного из них — ваши узнаваемые коты. Вот вы как художник как относитесь к тому, что вашу стилистику копируют?

— Сзади я не был, не знаю, о чем речь, но понимаю. В Тюмени несколько лет назад был случай: в каком-то из районов кто-то нарисовал мою картинку. Не помню, как место называется, вроде бы Железнодорожный район. При всем уважении к Тюмени.

Кто-то из местной прессы написал, что, мол, сам Вася Ложкин нарисовал на заборе что-то там. Мне стали звонить из тюменских СМИ и спрашивать: «А чем вы вдохновлялись? Будете ли такое по всей стране делать?» Я ответил, что это, конечно, здорово, но это был не я. Я вообще не люблю граффити и все, что на стенах нарисовано.

Человеку надо посмотреть картины — он идет в галерею. Надо послушать музыку — он пойдет в концертный зал. А когда музыка разносится из автомобиля, то это нарушение личного пространства, что ли. И с граффити то же самое. Ты от него отвернуться не можешь. Оно как будто тебе говорит: «На, получи». И я против.

Но то, что кто-то рисует, — это классно. В Солнечногорске, например, есть деревня Ложки. И там третий год проходит фестиваль, посвященный творчеству Васи Ложкина. Куча народу собирается, они вышивают, делают поделки. Дети рисуют, пенсионеры. У них там целый музей собрался, конкурсы устраивают, делают ростовые куклы. Это прям классно! Великолепно!

Вы знаете, моих котов рисуют и потом в интернете продают как «картины Васи Ложкина». Я не фотограф, который гонится за использованием разрешений на использование фото.

Я не скажу, что это массовое явление. Есть два момента. Смотрите, кто-то сделал от души, сидел, вышивал бисером, кропотливо занимался. И мне потом пишут: «А можно я продам?» Я не против.

Другое дело, когда делают принты и продают. Или, что еще хуже, картины черт-те как нарисованные. У меня был случай. Помню, надо было мне подарить картину товарищу. Ну лень было мне рисовать. Увидел на сайте объявлений, что там продают «картину Васи Ложкина». Стоила она долларов 200, что ли. Я договорился о встрече с мужиком, купил. А она нарисована так, блин… Мне ее пришлось дорисовывать. Ну стыдно было дарить. Я ее привел в порядок и подарил.

Единственное, с чем я борюсь, — это с использованием моих картин для иллюстраций статей, особенно на политическую тематику. Мне это не нравится. Одну из моих картин, кстати, заблокировали в Instagram (экстремистская организация, деятельность запрещена на территории РФ). Это было давно, когда он еще не запрещен был.

— Но ведь есть мнение, что в ваших картинах как раз отражение нашего мира, реалий, новостей. Как так?

— Я, в принципе, стараюсь никуда не лезть. Это может получиться подсознательно. Я стараюсь поднимать не общие, а вечные ценности: любовь, ненависть, взаимоотношения между мужем и женой, родителями и детьми, начальником и подчиненными. Это все было 100 лет назад и будет 100 лет после нас.

А отражать современную действительность невыгодно с точки зрения маркетинга. Мы живем в новостном потоке, который меняется вот прямо сейчас. Картина мгновенно потеряет актуальность, если будет отражать явление, которое произошло сейчас. Это как нарисовать Деда Мороза. Такая картина будет актуальной только в Новый год.

— То есть вам проще или сложнее придумывать сюжеты? Надо ли вам отвечать на вопрос: «Что хотел сказать автор?»

— Особенности восприятия человека играют роль. Настроение, образование… Он в картинке может увидеть непонятно что. Это первое. Второе — если говорить о темах картин, то я, скорее, выкапываю их из литературы, причем довольно старой, философии.

— Есть ли запретные темы? То, что мы никогда не увидим?

— Да. Например, президента. Хотя, не знаю. Есть здравый смысл. Это просто не нужно. Я, как вы успели заметить, крайне коммерческий художник. Я делаю хорошие вещи, приношу людям радость. На фига мне это мерзкое слово «хайп»? Он только мешает. Меня пытались впихнуть в скандалы, но я стараюсь этого избегать.

— «Слава Богу, мы в Самаре!» — это, кажется, единственная картина, где есть какой-то символ государственной власти — флаг. Почему?

— Чтобы было понятно, что это Самара, а не какой-то другой город. Дома-то везде одинаковые. В Ярославле мог быть их флаг.

— Вы сказали, что продаете или передаете свои картины. А себе что-то оставляете на память?

— У меня штук 10 каталогов. Я вот такое коллекционирую. Живопись какая-то висит дома или в мастерской. Это интерьерные картины, я такими занимаюсь.

Вот висит принт — 80 на 60 см. Это мой любимый размер. Ту же «Слава Богу, мы в Самаре» можно вписать в интерьер. Люди живут в квартирах, у них есть мебель там. И найти место для такой картины на стене можно.

Большую делать не очень удобно. Для больших должны быть хоромы. А маленькую делать несолидно. Вдруг ее кто-то подарить захочет, и это как-то не очень красиво.

Я в последнее время только и делаю, что на заказ рисую. Календари там всякие. Мне некогда что-то другое порой нарисовать. Для себя я кубики-квадратики рисую, но они никому не нравятся.

— А что насчёт нейросетей?

— Это плохо, бесит. Они какие-то некрасивые, однотипные. Может быть, потом нейросети научатся что-то делать получше. Но, думаю, нейросети заменят многие профессии. Как бы ни звучало печально, и журналистов тоже. Уже сейчас контент в ролике сделают неплохо с помощью ИИ. Уйдут также дизайнеры, художники, музыканты, копирайтеры, корректоры.

Иногда нейросети имитируют мой стиль. В блог берут картинку, как будто похожую на мою. Человек, знакомый со мной, понимает, что это нейросеть.

— Что у вас рождается сначала — текст или картинка?

— Когда как. Иногда текст, фраза появляется, а потом картинка. Иногда наоборот. Рисуешь, смотришь, что чего-то не хватает. Надпись написал — и сразу другой настрой.

— Почему коты? У вас особое отношение к ним?

— Я люблю котов. Шел когда сюда по улице… Чапаевской вроде, там около входа в подвал сидела кошка. Думал, что она сейчас убежит, но подошел и погладил.

Люблю это дело, котиков люблю. Их все любят. Я человек из старого интернета, а там котики — это всё. Кто-то опубликовал фото котика, и там 100 лайков. А если собачки, то там всего 10. У меня у самого куча фотографий котов в телефоне. И дома есть.

— О, вы, наверное, видели в Самаре памятник коту на батарее?

— Нет, не ходил туда. Может быть, здорово, что он есть. О, кстати! В Великом Новгороде есть на набережной памятник из моих картин. Я там был, но памятник не видел. Губернатору вроде как нравится мое творчество, и он решил создать. Долго обсуждалось все это, согласовывалось. Со скульптором возни много было. Он вообще далек от моего творчества, у него есть техническое задание. А я человек мягкий. Он мне показал эскиз, я говорю, что классно. Мог бы сказать: «Фигня, переделывай». Скульптор нервничает, я тоже.

Памятник котам — это здорово. Все их трогают, гладят. Коты — это классно. Я считаю, что те, кто не любят кошек, не имеют сердца.

— Сами не хотели создать что-то объемное, монументальное?

— Ну вот на полке стоят статуэтки. Это делалось вместе со студией скульптора Алексея. Мы с ним знакомы. Он что-то лепит из пластилина сначала. И потом уже отливается. А я сам не скульптор, не умею.

— Есть ли в Самаре место, которое может появиться на следующей картине?

— Не знаю. Давайте объясню. Я не люблю путешествовать. Это для меня мучительно, прямо капец. Я домосед, мне не надо никуда выходить. Считаю, что путешествуют те, кому дома плохо. Мне дома хорошо. Поэтому не знаю, что меня может порадовать, вдохновить.

Меня часто просят отразить что-то городское, здание например. Я отказываюсь. Во-первых, я рисовать-то не умею. Во-вторых, плохо делать не хочется, поэтому стараюсь не трогать.

— Есть ли внутренняя критика? Вы просто не выглядите как человек, который может себя покритиковать. По крайней мере, сложилось такое мнение.

— Я человек сомневающийся. И самое основное, с чем борюсь всё время, так это с гордыней. И в других людях это вижу. Ехал и читал Льва Толстого. И там прямо прет из него.

А вообще, я художник, у меня справка есть! Я когда-то работал в газете «Завтра», и у меня в трудовой книжке было написано «художник». И я это отразил в своей картине. А потом в трудовой появилась другая запись — «главный художник». И я нарисовал вторую картину. Так что я профессиональный художник!

— Как вы относитесь к правкам?

— Как у меня обычно происходит взаимодействие с заказчиком. Допустим, человек хочет организовать какую-то картину. Я ее делаю, но не беру деньги вперед. Заканчиваю и говорю: «Вот картина. Если она вам нравится, вы ее купите. Не нравится — не купите». И всё.

А когда начинает коллектив разбирать, коллективный разум, игра шрифтами… Это всё, капец.

— Раз уж зашел разговор про других художников и творцов. Маяковский рисовал «Окна РОСТА». Не чувствуете ли себя своеобразным продолжателем тех традиций?

— Смотрите, я, когда был маленьким, любил плакаты. Я даже читать по ним научился. Там были слова «Слава КПСС». Помню самую длинную фразу, которую тогда прочитал, — «Слава ленинскому комсомолу!» И эти плакаты мне всегда нравились. Были еще плакаты в сберкассе, посвященные гражданской обороне, — куда прятаться при ядерном взрыве, что-то такое там было. В аптеке были плакаты на тему правильного отдыха — «Лучший отдых — это работа в саду». Они очень классные!

Плакатное искусство было мне всегда близко. Так что да, с Маяковским, как и с Пушкиным, я на дружеской ноге!

— Вам недавно исполнилось 50 лет. Стали ли ощущать кризис среднего возраста?

— Ой, он был у меня лет в 30. Сейчас у меня, скорее, депрессия. Я погружаюсь с головой в работу, и это меня спасает. Не только рисование, разные виды деятельности. Надо себя чем-то занять. Я рецепта не знаю, у каждого свои методы. Но бухать не стоит. Это только ухудшает. Вообще, алкоголь — это сильный депрессант. Сначала тебе весело, а потом плохо становится. Не рекомендую.

Если надо бороться с экзистенциальным кризисом, то алкоголь противопоказан. Надо заниматься чем-то приятным, каким-то хобби.

— Где заканчивается Алексей Куделин и начинается Вася Ложкин?

— Это неразделимо. Просто второе имя. Не альтер эго даже. Вот какой я здесь, такой я и в жизни.

Со мной не очень приятно общаться. Я вредный, сварливый дед. Ну характер у меня такой. Я не злой человек, но не самый лучший собеседник. Меня лучше в компанию не звать.

До 45 лет я чувствовал себя Васей. А потом подумал, что это как-то несолидно. Стал Василием. Точнее, Василием Алибабаевичем Ложкиным.

— Я вот слушаю вас и чувствую, что ваша жизнь — это какой-то большой анекдот. В хорошем смысле слова, не чтобы поржать и забыть.

— Да, я герой анекдотического рассказа. Помните, были анекдоты про Вовочку? Типа такого: «Звонок на радио. Слушатель рассказывает, что нашел кошелек с 100 000 рублей и документы на имя Васи Ложкина. Просит передать какую-нибудь веселую, жизнерадостную песню».

Или вот: «Меня зовут Федя Какашкин. Хочу поменять имя на Эдуард».

— В таком случае не было ли желания проиллюстрировать сборник анекдотов?

— Не, я иллюстрировать не люблю. Мне примерно лет 15 каждый месяц приходят письма от писателей или поэтов. Пишут примерно одно и то же: «Я написал книгу стихов или роман. Хочу ее издать. И ваши картины идеально подходят». Я им отказываю.

Картина — это законченное произведение. В теории можно нарисовать иллюстрацию и вставить куда нужно. Но это долго, нудно.

— Вы говорили, что у вас есть музыкальная группа. Как вы к этому пришли?

— Все началось в 1993 году. Все.

Я занимаюсь этим давно, и это приносит мне несказанное удовольствие. У нас есть ансамбль, там есть барабаны всякие. Прямо хорошо. Но вам не понравится. Почему? Потому что люди смотрят мои картины и думают, что моя музыка примерно такая же. А это не так. Весело не будет.

У меня есть товарищ, и он который год сочиняет музыку исключительно для спектаклей. Вот так сложилось, что поделать. А это несколько специфическая музыка.

— И все-таки как художник вы кем из коллег по цеху вдохновляетесь?

— Сложно сказать. Если говорить об изобразительном искусстве, то я его не очень люблю. Скажем так, на уровне школьника, которому показывают картины и просят написать сочинения. Хотя с сыном любим ходить в Русский музей в Питере. Там Шишкин, мне нравится то, как он природу изображает. Он великий, классик. Из современных же — Коля Копейкин, наверное. Хотя никакой он не Коля и не Копейкин.

— Вы себя живым классиком не ощущаете?

— Нет, конечно. Ответственность, конечно, есть. Но для этого классиком становиться не обязательно. Нужно иметь здравый смысл. Как там было: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»? Надо быть аккуратнее, чтобы никого не обидеть.

Я стараюсь воздействовать не столько на зрителей, но и на их подсознание. Человек может посмотреть на картинку и улыбнуться. А там ничего смешного вроде нет. Мне потом кто-то объяснил, что он от картины «испытывает радость». Вроде ничего такого, а мне радостно. Это важно — подарить человеку радость.

Чиновники — это вечные ценности. Они вечны, и от них никуда не денешься. Они были 200 лет назад и будут. Хотя при Сталине меня бы расстреляли.

У меня есть картина «Радость и восторг» с надписью «Сия картина символизирует радость и восторг сотрудников от возможности быть под началом своего мудрого руководителя». Я ее нарисовал, прошло 5 минут — и ее купили. С руками оторвали. Вообще, любая картина про начальника улетает сразу. Подчиненные покупают и дарят. Поэтому люблю боссов всяких рисовать. Эдакий начальник, а вокруг него восхищенные подчиненные.

А вообще, мы живем в очень изменчивое время. Кто знает, может быть, эти «Бармузеи» через два года никому не будут нужны.

Я очень люблю читать и выдергиваю иногда идеи из того, что читаю. Или из жизни. Здесь есть картина с забором, не помню, когда ее нарисовал. Помните, во время ЧМ-2018 были заборы и рамки везде. Раньше можно было спокойно на платформу зайти, минуя вокзал. Потом эта транспортная безопасность появилась.

Нам говорили, что она на время, пока много туристов, болельщиков, чтобы не было никакого теракта. Чемпионат закончился, а заборы остались. А я их очень не люблю. Или барьеры, которыми перекрывают полгорода.

Идею картины «Не спит» мне Иван Демидов подсказал. Мы как-то сидели с ним у него в кабинете, я рисую. Он смотрит в окно и говорит: «Окошко все светится и светится».

Или полотно «На завод». Вообще, на заводе не каждый дурак работать может. Я работал, я знаю, что там нужна квалификация. И картина была, что ли, постироничным комментарием к звучавшим тогда призывам всех отправить на заводы, даже клоунов. Шнуров вроде жаловался, что в стране одни гитаристы. А что им на заводе делать?

Это со времен СССР кажется, что завод — это что-то простое, куда надо идти, когда совсем никуда не берут.

Или вот — «Вступай в Россию». Я ее делал для выставки «Русская пропаганда». Она была году в 2015-м, что ли. Там было много таких полотен про медведей, покоряющих Европу. Шуточная вещь. Тогда в Чехии была какая-то волна, что ли, русофобии. Мол, все, что противоречит линии партии, все это объявляли экспансией русской пропаганды.

— Наша беседа продлилась около часа. Кажется, пора завершать. Вы не устали?

— Я вообще могу долго болтать. Как Фидель Кастро, четыре часа без бумажки.